VorchuNN (vorchunn) wrote,
VorchuNN
vorchunn

Category:
  • Mood:

Иосиф Пилюшин "У стен Ленинграда" ("Снайпер Великой Отечественной")

Как-то странно писать об этой книге патетические слова, ведь она совсем лишена пафоса и написана довольно простым языком. От того война в ней, наверное, выглядит еще страшнее.

Иосиф Иосифович Пилюшин, белорус, родился в 1903 году в Двинском уезде Российской империи. В книге упоминается река Сорьянка, на которую ходила за водой мать Иосифа, а значит, скорее всего, это теперь Верхнедвинский район Витебской области республики Белоруссия. В справке ЦАМО, цитируемой Артемом Драбкиным, называется деревня Убаново Охвинского (Освейского?) района БССР. На нынешней карте Витебской области нашлась только деревня Урбаново в соседнем с Верхнедвинским Миорском районе.  Впрочем, возможно, его родной деревни после войны и не осталось вовсе. В Великую Отечественную эти места были настоящим партизанским краем, и именно в тех местах проходила печально известная карательная операция "Зимнее волшебство" (та самая "Освейская трагедия").

В 1926 Иосиф был призван в Красную Армию. После армии работал электросварщиком на ленинградском заводе "Арсенал", одновременно учился в школе, а затем в вечернем институте. Женился, у него родилось двое сыновей. Занимался в стрелковом кружке Осовиахима, в 1939 стал мастером стрелкового спорта. Нет ничего удивительного, что, когда началась война, он стал снайпером. Очень хорошим снайпером, - на его счету около ста уничтоженных врагов.

Осенью 1941 Иосиф приехал в Ленинград на побывку, но так и не увиделся с семьей. Он успел только увидеть, как из-под завалов после бомбежки достают тела его  жены Веры  и старшего сына Вити. Иосиф похоронил их на Богословском кладбище в одной могиле. В живых остался только младший сын - Володя. Иосиф и его напарница-снайпер Зина Строева заботились о нем, по очереди навещали его в детском доме. Зина очень полюбила его, в перерывах между боями шила для него вещи. Мальчик стал называть ее мамой.
Они ходили в атаки и дрались врукопашную, боролись с вражескими снайперами, не раз Иосиф участвовал в походах в немецкий тыл за языком. Они не прятались от войны. Не раз были ранены, но всегда после госпиталей и медсанбатов возвращались в свой полк.

Однажды снайперский окоп, гда находился Пилюшин, накрыло артобстрелом. Тяжелейшее ранение, очнулся только  в госпитале, а вскоре оказалось, что он лишился правого глаза. Но, получив стеклянный протез, Иосиф снова вернулся в часть. Его, как инвалида, направили в хозвзвод. Пилюшина это не устраивало. Он каждый день тренировался, заново выучился метко стрелять из снайперской винтовки. Стал инструктором снайперских курсов, подготовил несколько сот учеников. Снова вернулся на передовую.
А потом судьба снова нанесла ему страшный удар. Иосифу сообщили, что 22 октября 1943 года от осколка снаряда погиб его сын Володя. "В блиндаже мне стало душно. Не помня себя, я выбежал в траншею... Я не могу об этом писать"...

Один за другим гибли друзья Пилюшина, те, с кем он работал еще до войны на заводе, те, с кем он сдружился уже на войне, те, кто делил сним все радости и горести, не раз спасал его в бою. Во время наступления в январе 1944-го была смертельно ранена Зина. Последний самый дорогой для Иосифа человек умер прямо на его руках. Мне этот фрагмент оказался одним из самых страшных в книге:

"Одна за другой роты скрылись в лесу. Снайперы попарно разошлись в разные стороны и по полю стали подбираться ближе к Местанову. Зина и я, дойдя до березы, указанной Шуриком, залегли. Впереди простиралась снежная равнина, отделявшая нас от селения.. Увидеть солдата, одетого в маскировочный костюм, отсюда было невозможно. Нужно было подобраться к деревне хотя бы на пятьсот — шестьсот метров, чтобы увидеть, откуда немцы стреляют.
— Иосиф, я поползу одна, вон до того куста бурьяна, а ты наблюдай, нет ли поблизости немецкого снайпера. Я тебе дам знать, как только доберусь до куста..
Не ожидая моего согласия, Зина быстро уползла.. Скоро ее маскировочный костюм слился со снежной пеленой, и я потерял ее из виду. Я всматривался в каждый колышек, каждую жердь забора на околице Местанова, но увидеть хотя бы вспышку выстрела или перебегающего с места на место немца не мог.
«А если Зина не заметит запорошенную снегом мину?» Эта страшная мысль засверлила мозг. «Зачем я не остановил ее!» В висках стучала кровь, да так сильно, что я не слышал выстрелов. Глаз слезился от напряжения, не хватало времени не только осмотреться по сторонам, но даже смахнуть рукой слезу — я боялся упустить вражеского стрелка, который мог заметить Зину и убить ее. Мне захотелось ползти как можно быстрее по ее следу, догнать ее, чтобы никогда больше ни на одну секунду не разлучаться с ней.
Я продолжал пристально вглядываться то в заросли бурьяна, то в дома на околице Местанова. Мне казалось, что прошла вечность, а Зина все не появлялась на условленном месте. Я потерял всякое терпение. Непреодолимое желание быть с ней рядом толкало меня вперед. Но вот зашевелились стебельки бурьяна...
— Зина! — невольно вырвалось у меня.
Она подняла марлю капюшона, и ее разрумянившееся лицо резко выделилось на снегу.
Я пополз быстро, не оглядываясь, по ее следу. Осмотрелся: впереди — небольшой снежный холм, из-за которого не было видно домов деревни. На снегу в сторону холмика — следы человека. Пригибаясь к земле, забыв осторожность, я бросился бежать по этому следу.
— Ползи! Сумасшедший, заметят!
Я упал на снег и осмотрелся. Недалеко от меня лежала Зина, вернее, я увидел подошвы ее валенок.
— Иосиф, что случилось?
— Поволновался... Все пройдет.
— Я тоже. Не будем больше в бою разлучаться.
До Местанова теперь было не более пятисот — шестисот метров, но, где укрываются немцы, не было видно. Заснеженные крыши домов, казалось, своей тяжестью вдавливали в землю бревенчатые стены, окна виднелись на уровне снежного покрова.
— Фрицы, видимо, стреляют с чердаков. Нам необходимо отползти в сторону, чтобы их увидеть, — предложил я.
— Ползать по полю нет надобности, будем следить за улицей и палисадниками домов, — ответила Зина, согревая дыханием кончики пальцев левой руки.
Где-то совсем близко слева и справа открыли огонь станковые и ручные пулеметы, дружно захлопали винтовочные выстрелы.
«Наши подошли вплотную к Местанову», — подумал я с облегчением.
— Иосиф, видишь скирду соломы у стенки сарая?
— Вижу, а что?
— А ты лучше присмотрись к ней. Мне кажется, что солома шевелится.
— Следи за ней, а я буду смотреть за улицей.
В тот момент когда бойцы батальона Круглова обложили деревню со всех сторон, через наши головы пронеслись одна за другой очереди «катюш». На улицах, в огородах взлетели в воздух копны дыма и огня, разом загорелось несколько домов. Со двора одного горящего дома вырвалась на улицу пара светло-рыжих лошадей, запряженных в пароконные сани; они бешеным галопом понеслись вдоль деревни в нашу сторону. Испуганные взрывами снарядов, лошади усиливали бег. Из больших ноздрей их вырывались клубы пара. Они промчались мимо нас напрямик по полю, а когда выбежали на дорогу, послышался взрыв. С пронзительным ржанием лошади взвились на дыбы и рухнули на землю.
— Иосиф, посмотри скорей, скирда соломы ожила! Из скирды, словно цыплята из-под крыльев клуши, высунулись головы фашистов и, будто испуганные появлением ястреба, разом нырнули в солому. Вдруг скирда поднялась над землею и повернулась на одном месте. Я успел увидеть спину одного из немцев. Зина в ту же секунду выстрелила в эту спину. Гитлеровец упал на землю. Один немец выскочил из соломы, забежал за угол сарая и, прижимаясь к стенке, стал глядеть в нашу сторону.
Перезаряжая винтовку, я думал, что Зина пристрелит фашиста. Она, видимо, ждала, что это сделаю я, а в это время немец по-своему решил свою судьбу: он сорвал с себя белую маскировочную куртку и, размахивая ею над головой, побежал навстречу советским бойцам.
Бой за последний опорный пункт немцев, прикрывавший подступы с севера к стыку шоссейных дорог Ленинград — Волосово — Кингисепп, разгорался. Гитлеровцы, окруженные со всех сторон в Местанове, дрались с отчаянием обреченных. Они вели пулеметный и минометный огонь из окон и чердаков домов. Повсюду слышались автоматные очереди и винтовочные выстрелы, но бой еще не дошел до рукопашной схватки.
Мы стреляли и по окнам, откуда вели огонь станковые и ручные пулеметы немцев. Вдруг Зина дернула меня за руку:
— Видишь немцев? — спросила она. — Да ты куда смотришь! Вон они возле дома, у высокого дерева, с минометом возятся.
Я едва разглядел минометчиков, как Зина выстрелила. Один немец упал на бок, два мигом скрылись за углом.
— Так-то лучше... Вздумали на глазах с минометом крутиться, — сказала Зина, перезаряжая винтовку.
Каждая минута боя приближала нас к рукопашной схватке. И как назло, повалил крупный снег. Он мешал видеть, что намеревается делать враг на улицах деревни.
— Иосиф, надо менять позиции, ничего не видно.
Мы не успели переменить свои позиции, как роты батальона Круглова ворвались в опорный пункт немцев. Завязалась рукопашная схватка. Автоматные очереди, разрывы ручных гранат, беспорядочная стрельба из окон, из-за углов домов, сараев, крики людей...
Я бегом направился к сараю со скирдой соломы. Зина бежала следом за мной. Откуда-то прострочил пулемет, пули зачокали вокруг, но не задели меня. Добежав до угла сарая, я оглянулся. Зины не было видно.
— Зина! — крикнул я.
Ответа не последовало. Я бросился назад по своему следу. Недалеко от того места, где мы вели стрельбу, увидел Зину: она лежала на снегу, поджав под себя ноги.
— Зина! Куда ранило? Что с тобой?
Она молчала. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Румянец на лице поблек, губы сомкнулись. Она была мертва... Сколько я пролежал с ней рядом, уткнувшись лицом в снег, не помню. Я не слышал, когда прозвучал последний выстрел на улицах Местанова. С наступлением сумерек я взял на руки верного боевого друга, прижал к груди, как самое дорогое, — женщину, которую мой осиротевший сын называл мама, и унес в деревню. На улице меня встретил Найденов. Он молча сдернул с головы ушанку, прикусив губы, и пошел за мной туда, где у палисадника лежали подобранные погибшие товарищи. Я положил тело Зины рядом с ними.
Круглов достал из нагрудного кармана ее партийный билет и солдатскую книжку. В ней он нашел залитую кровью фотографию Зинаиды Строевой в военной форме и молча подал мне..."

В начале февраля 1944, почти в тех же местах, где он начинал войну, Иосиф Пилюшин снова был тяжелейше ранен. Долгие дни, лежа в госпитале между жизнью и смертью, он снова разговаривал с женой и Зиной. Врачи снова вырвали его из рук смерти. Через три месяца Иосиф получил инвалидность и выписался из госпиталя. В армию он уже не попал. В городе возвращаться ему было уже некуда. Дом с опустевшей квартирой с вещами погибших жены и детей давно был полностью уничтожен бомбежкой.
Воспоминания Иосифа Иосифовича Пилюшина заканчиваются такими строчками:
"В Октябрьском райвоенкомате меня провели в кабинет военного комиссара... Он долго расспрашивал о пройденном мной пути - с первого боя на реке Нарве до последнего ранения, очень интересовался успехами моих учеников и как бы вскольз спросил:
- У вас в городе родные есть?
- Нет, - просто ответил я.
Тогда, крепко пожимая мне руку, улыбаясь сдержанной мягкой улыбкой, военком сказал:
- Будете жить в нашем районе. Отдохните. Нужны будете - позовем".

После войны Пилюшин жил в Ленинграде, работал на заводе имени Фрунзе ("Арсенал") - сначала завхозом, потом инженером-электросварщиком. В 1950-е годы война снова нанесла ему удар: сказались многочисленные раны, Иосиф ослеп. Именно тогда он стал писать свою книгу. Лишившийся на войне всего, он писал не о себе. Эта книга - о его погибших друзьях. "Кто-то из нас должен выжить и о майоре рассказать. Нельзя о нем забыть, никак нельзя...", - помните?
Старшина-снайпер, награжденный орденами Красного Знамени и Красной Звезды и медалью "За отвагу", Иосиф Пилюшин всегда возвращался на передовую. Эта книга - его последний бой, бой со смертью и бой за память.

У Иллет есть такая песня - "Уходи, воин":

В чpеве сеpого дня
Завоpочался гpом.
Слишком пошлый pеквием
После боя.
Что ты делаешь здесь
С одиноким мечом?
Ты исполнил свой долг -
Уходи же, воин.

Здесь ни жизни, ни смеpти,
Hи миpа, ни битв.
Hи великих вpагов,
Hи великих геpоев.
Здесь никто не услышит
Твоих молитв -
Боги бpосили нас.
Уходи же, воин.

Лай бешеных псов,
Вой чеpных волков,
Слаще смеха гиен
И шакальего воя -
Ты чужой на пиpу
Довольных скотов,
Что остались в живых -
Уходи же, воин.

Стала гpязью кpовь,
Стала гнилью вода,
А глазницы душ
Забиты золою...
Hо пока в небесах
Хоть одна есть звезда,
Этот миp еще жив,
Уходи же, воин.

Знаю, тpудно бpосать
Тех, с кем был ты в боях.
Знаю, стоит один
Много меньше, чем двое.
Hо последняя битва здесь -
Только моя.
Ты не выстоишь в ней.
Уходи же, воин.
Уходи же, воин.
Уходи же, воин...

Воин ушел. От него осталась только одна единственная фотография. И вот эта книга.
Tags: Великая Отечественная, война, мемуары, помнить, цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments